Столица Великой Степи

К западу и востоку от реки Урал лежит единое степное пространство – степная зона Евразии, которая протянулась в виде сплошного пояса шириной от 150 до 600 километров – более чем на восемь тысяч километров от придунайских равнин Венгрии и Румынии до Даурии, Восточной Монголии и северо-восточного Китая.

Степи не только занимают срединное положение в географической структуре евразийского материка, но и являлись колыбелью и кормилицей многих народов, населявших некогда эти обширные территории. Именно здесь сформировалось единое этнокультурное пространство.

В современном постиндустриальном мире степи, являя собой биологическое, ландшафтное и почвенное разнообразие, оказались на грани исчезновения. Очень долго проблемами экологического состояния степи в нашей стране вообще не интересовались. В СССР не существовало даже специализированного института. Великая степная держава и все ее академии наук многие десятилетия предпочитали не акцентировать внимание на изучении природы степей. Даже так называемый «Сталинский план преобразования природы» и грандиозная целинная кампания, казалось бы, требовавшие особого внимания к природе степных регионов, не подвигли к образованию отдельного института. Он был создан в России уже после распада СССР – в 1997 году в Оренбурге на базе научно-исследовательской лаборатории мелиорации Оренбургского сельскохозяйственного института.

Институт степи УрО РАН работает над изучением степного пространства Северной Евразии. Предметом исследований являются природные комплексы, их структура и динамика, ландшафтное и биологическое разнообразие. Экспедиции охватывают географию степной, лесостепной и полупустынной зон России и Казахстана на пространстве от Нижнего Дона до Алтая.

О деятельности института, проектах и перспективах воссоздания некогда уникальных евразийских ландшафтов мы беседуем с профессором, доктором географических наук, членом-корреспондентом РАН, основателем и директором Института степи А.А. Чибилевым.

– Александр Александрович, мы с младенчества привыкли сначала слышать, а потом и сами утверждать, что Оренбург – это русский коридор в тюркский мир, столица степей и окно в Азию. Но сейчас в эпоху глобализации меняется облик азиатских государств. В повседневную жизнь наших восточных соседей превносятся европейские ценности. Претендует ли до сих пор наш город на звание степной столицы?

– Несмотря на все политические, экономические и идеологические перемены в современном мире, степную зону еще никто не отменял.

На всем степном пространстве только Оренбург может по праву взять на себя функцию столицы, ведь для этого есть все основания: он находится в центре степного пояса – к востоку и западу от него расположены равновеликие крылья азиатско–казахстанских и восточно–европейских степей; в нашей области создан первый в России полнопрофильный степной заповедник из четырех участков, а это, по сути, четыре заповедника с зональными ландшафтами; в Оренбуржье сохранились самые крупные в Евразии эталоны нераспаханных типичных равнинных земель; наконец, именно в нашем городе работает единственный на всем степном пространстве академический институт степи.

– И над чем сегодня работает ваш институт?

– Из глобальных основных проектов мы сейчас занимаемся реоаклиматизацией лошади Пржевальского. Поначалу вам это может показаться странным – причем здесь лошади? Но непременная составляющая степного ландшафта – это живущие на нем копытные. Не было бы в свое время их огромного количества, не было бы и степи, ведь в природе все взаимосвязано. Поэтому сегодня необходимо возродить на ней ранее жившие стада.

Основным видом дикой лошади в наших краях был тарпан. После того, как кочевые народы начали его одомашнивать, он стал мешать коневодству и подвергся активному истреблению. В 1879 году на юге России был убит последний его представитель, но за год до того наш ученый Н.М. Пржевальский открыл для науки этот вид животного в Монголии. Лошадь привезли в заповедник Аскания-Нова на юге Украины, где ее можно встретить и по сей день.

Проект мы собираемся реализовать на территории Акбулакского и Беляевского районов на бывшем военном полигоне «Орловская степь». Планируем выпустить туда более двух тысяч лошадей Пржевальского для возрождения вида. Это не только акт возвращения дикой природы, но и возможность активного развития туризма. Сейчас практически нет мест, где можно увидеть девственную степь.

Так что наш моральный долг – компенсировать то, чему когда-то был нанесен огромный вред. Только под копытами диких степных животных можно сохранить степь, иначе она просто исчезнет.

Следующий проект связан с сохранением природного наследия Урала. Сейчас мы разрабатываем атлас, где будут указаны все природные ресурсы от Карского моря до Аральского. Параллельно занимаемся точным установлением границ Европы–Азии – до сих пор среди ученых нет единого мнения, где же заканчивается одна часть света и начинается другая. Актуально это еще и потому, что сам Урал – давно освоенный промышленный регион, но сейчас появился проект полярного промышленного Урала. В данный момент там ведется активная разработка полезных ископаемых – и мы должны успеть зарезервировать уголки нетронутой дикой природы.

 

– В последние годы сокращаются посевные площади, уменьшается поголовье скота, снижается техногенная нагрузка на степные земли, значит – улучшается экологическая ситуация?

– Посевные площади и поголовье скота активно сокращались в 90-е годы, сейчас этот процесс стабилизировался – не сказать, что начался резкий подъем сельского хозяйства, но животноводство и аграрный комплекс чувствуют себя вполне удовлетворительно.

А ситуация здесь неоднозначная: с одной стороны из–за экономических кризисов нагрузка на ландшафты уменьшается, с другой – предприятия промышленного и аграрного комплексов почти не вкладываются в экологию.

Но что за последние годы произошло однозначно – так это почти полное отсутствие надзора и контроля за экологической ситуацией не только в нашем регионе, но и по всей стране.

 

– Существует ли государственная политика в отношении использования и сохранения степных экосистем? И как этот вопрос регулируется региональным законодательством?

– Государственной политики в степном хозяйстве пока нет. Нет даже законов, регулирующих деятельность в степной зоне. А ведь степь – это, прежде всего, кормящая земля, житница нашей страны. Сейчас здесь можно делать все, что захочется. Например, при освоении месторождений нефти просто снимается чернозем, а ведь его уже не восстановишь. В советское же время степь вспахивали, тем самым просто уничтожая весь верхний плодородный слой, который и без того тонкий – оренбургская земля сама по себе маломощна. Посмотрите вокруг – ведь сейчас сплошная красная почва. И за это никто не ответил.

Но если на федеральном уровне практически ничего не решается для сохранения степных экосистем, то у себя в регионе мы пытаемся продвигать и предложения, и проекты. Но проблема в том, что пока нет преемственности в работе органов власти, ответственных за природоохранную деятельность. За многолетний период, что я работаю в науке, столько поменялось руководителей, курирующих этот участок, не сосчитать. И всякий раз работу приходится начинать заново – готовить доклады, статьи, разъяснять проблемы, убеждать. А в принятии решений нужна политическая воля.

 

– Актуально ли для степной зоны расширение сети заповедников и что дает статус особо охраняемой территории?

– Если заглянуть вглубь истории, то окажется, что сама по себе идеи создания заповедников возникли на примере степей еще сто лет назад. Такое повышенное внимание было связано, прежде всего, с тем, что эти ландшафты оказались наиболее пострадавшими в результате деятельности человека. Леса могут возобновляться, если их вырубят или они сгорят, а вот степь распахивается. Огромный ущерб земле наносится плугом – вместо почвы на поверхность выбрасывается камень. И степь просто уничтожается. Ведь самое простое, что можно освоить, – это именно степь. Она равнинная, доступная, здесь можно строить железные дороги, карьеры, добывать руду, нефть, газ.

До недавнего времени степных заповедников вообще не было. Трудно отнять землю у хозяйствующих субъектов. На ней ведь работают колхозы, фермерские хозяйства.

Первой (и пока единственной в России) ласточкой стал заповедник «Оренбургский» в 1989 году. Взяли, конечно, не то, что нужно, а то, что осталось. Его площадь 22 000 гектаров, состоит он из четырех частей – Айтуарская, Буртинская, Ащисайская и Таловская степи. Здесь удивительное разнообразие природы: и волнисто–равнинные типчаковые, типчаково–полынные солонцовые степи с ковром тюльпанов по весне; и рельефная увалистая ковыльная степь с лесистыми балками и серебряной волной ковылей. Айтуранская степь в Кувандыкском районе – эталон горно–степного ландшафта с глубокими живописными облесенными балками и множеством ручьев. В Ащисайской степи лучше, чем где–либо, сохранились исконные черты степного ландшафта. Здесь не только царство ковыля, но и столько сурков, сколько их было, пожалуй, только в первобытной степи.

Благодаря статусу заповедника, можно сохранить ландшафтное и биологическое разнообразие. Дикие животные, почвы, растительность взяты под охрану государства. Их можно изучать и сохранять.

Еще одна охраняемая государством территория с 2007 года – Бузулукский бор, которому сейчас присвоен статус национального парка. Отличие национального парка от заповедника, прежде всего, в том, что там происходит зонирование – выделяется ядро, обозначается охраняемая зона и устанавливается рекреационная зона отдыха. Основная цель такого парка – оздоровление и отдых людей.

Сейчас планируется создать третью по счету в Оренбуржье охраняемую территорию Шайтантау, что расположена в пределах Башкирии и нашей области. Этот хребет – единственное на Урале место, где встречаются рифовые массивы известняков кембрийского возраста. Им более 500 миллионов лет! В выходах пород можно найти окаменевшие остатки древних археоциатов и водорослей.

Кроме того, это один из немногих уголков Южного Урала, который, благодаря труднодоступности, почти не пострадал от антропогенного воздействия человека.

О том, что там необходимо создать охраняемую государством природную зону, разговоры велись еще с 1947 года. И только сегодня удалось направить проект на экспертизу в Министерство природных ресурсов РФ.

А, кроме заповедников, у нас в каждом районе есть памятники природы, всего их сейчас 512.

 

– Одно из направлений деятельности института – это разработка программ по сохранению и использованию природных ресурсов степной зоны. Насколько они востребованы?

– По заданию правительства области наш институт разработал концепцию устойчивого развития региона до 2030 года. Я бы выделил несколько основных направлений этой работы.

Прежде всего, мы предлагаем повысить расходы на экологию. Увеличить инвестиционные вложения топливно–энергетического комплекса в решение этих проблем можно с помощью современных высокотехнологичных нефтеперерабатывающих производств. В реабилитации сегодня нуждается очень много земель.

Также мы убеждены, что наша область, наряду с другими степными регионами страны – Калмыкией, левобережьем Нижнего Поволжья, Бурятией – может составить южный скотоводческий пояс страны, где будет сосредоточено производство говядины, баранины, конины на дешевых естественных пастбищах – того самого «мраморного мяса», столь высокоценимого на мировом рынке.

Мы активно продвигаем идею создания Фонда элитных и хороших почв, с помощью которых можно создать ценные и дешевые пастбищные угодья. В условиях рыночных отношений на низкопродуктивных, эродированных и засоленных почвах заниматься эффективным земледелием бессмысленно. Фитомелиорация нарушенных земель – очень выгодное вложение инвестиций.

Это одни из ключевых аспектов стратегии устойчивого развития нашего региона. И если они были разработаны, значит – их необходимо реализовывать.

 

– В чем заключается интеграция природного наследия в социально–экономическое развитие региона?

– Самое ценное, чем располагает наша область, это ландшафтные условия для жизни и отдыха населения. Природные ресурсы, заключенные в заповедниках, национальных парках, памятниках природы, имеют такую же, а может и большую ценность, чем залежи полезных ископаемых. Интеграция заключается в том, что все это может и должно приносить деньги – через туризм, чистую экологию, ведь такие территории имеют особую экономическую ценность. Люди охотно платят за поездки в Карелию, на Кавказ, на побережья теплых морей, а ведь наши ландшафты ничем не хуже.

Но это при условии, если правильно организовать туризм, обеспечить доступ, объяснить всю привлекательность. Природа не должна быть изолирована от экономики, не может противостоять интересам местного населения, а наоборот – местное население должно быть заинтересовано в привлекательности своего региона.

Вот в этом и заключается интеграция особо охраняемых территорий в экономику. Есть страны, где туризм приносит основные бюджетные доходы. А у нас большая часть территорий вообще без хозяина – загаживается бытовыми отходами, заваливается промышленным мусором. Взять хотя бы, как образец, башкирское водохранилище Нугуш. Оно уже давно получило статус национального парка и весьма популярно среди туристов. За комфортный отдых там соответственно и платят. И это очень удачный пример того, как природная территория может зарабатывать деньги.

 

– Александр Александрович, на Ваш взгляд, возможен ли баланс между техническим прогрессом и благоприятной экологией?

– Сейчас все зависит от того, начнем ли мы пересматривать свои позиции по отношению к природе, перестанем ли выступать захватчиками, или все–таки примем ее как свой родной дом. Европейцы уже давно поняли, что нельзя быть просто потребителями. Сейчас треть европейской территории – заповедники и национальные парки.

Ведь гармония достигается, прежде всего, тогда, когда человек осознает себя частью природы.

0 Комментариев
Для того, чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться или зарегистрироваться